Психоанализ

Психоанализ - это искусство и разновидность психологического лечения, метод психологической помощи, который изобрел австрийский врач-невролог Зигмунд Фройд. Однако сегодня психоанализ, как наиболее эффективный метод лечения, претерпел существенные изменения, доказав свою эффективность уже тем, что большинство людей, которые ищут психологической помощи, в конечном итоге приходят к психоаналитику. В принципе отличие психотерапии от психоанализа состоит в основном в частоте встреч с психоаналитиком, однако причинами, приводящими людей на психоаналитическую консультацию являются:

- отсутствие желания что-то делать, работать, любить,

- тупик в жизни, крах надежд, отчаяние,

- пустота, лень, апатия,

- повторяющиеся неудачи в отношениях,

- неудачи в личной жизни, 

- выбор "не того партнера",

- поиск себя, своего жизненного пути и смысла,

- желание понять поступки людей,

- повторение неудачного жизненного сценария,

- неспособность сделать карьеру, добиться успеха,

- поторяющиеся трудности,

- одиночество, непонимание, 

- самосовершенствование, личностный рост,

- многое другое.

О причинах, приводящих людей в анализ, можно писать до бесконечности много, однако состоится психоанализ лишь при встрече двух людей. Этот процесс, который похож на путешествие, меняет жизнь и помогает человеку жить, получать удовольствие и быть счастливым.

Ниже представлены фрагменты из книг известных классиков психоанализа, которые мне видятся наиболее интересными.

любовь картина пикассо

Немного о любви...

Вот что пишет в своей книге Лу-Андреас Саломе "Мысли о проблемах любви":

"В любви каждого из нас охватывает влечение к чему-то иному, непохожему; это новое может быть предугаданным нами и страстно желанным, но никогда не осуществимым. Поэтому постоянно опасаются конца любовного опьянения, того момента, когда два человека слишком хорошо узнают друг друга — и исчезнет это последнее притяжение новизны. Начало же любовного опьянения связано с чем-то неизведанным, волнующим, притягательным; это озарение особенно волнующее, глубоко наполняющее все ваше существо, приводящее в волнение душу. Верно, что полюбившийся объект оказывает на нас такое воздействие, пока он еще не до конца знаком. Но как только рассеивается любовный пыл, он тут же становится для нас символом чужих возможностей и жизненных сил.

После того как влюбленные столь опасным образом открываются друг другу, они еще долгое время испытывают искреннюю симпатию. Но эта симпатия, увы, по своей окраске уже не имеет ничего общего с прошедшим чувством, и характеризуется часто, несмотря на честную дружбу, тем, что полна мелких обид, мелкой досады, которую, как правило, пытаются скрыть.

В любви эгоизм распространяется не добросердечно и мягко, он во много раз заостряется как сильное оружие захвата. Но этим оружием не пытаются как-то захватить облюбованный предмет для собственных целей, этим оружием он завоевывается лишь для того, чтобы оценить объект со всех сторон, чтобы переоценить его, вознести на трон, носить на руках. Эротическая любовь скрывает весь возросший эгоизм под доброжелательностью, возникшая страсть, беспечная к противоречиям, соединяет доброжелательность и эгоизм в едином чувстве.

Любящий человек чувствует себя сильным: он чувствует, будто завоевал весь мир в силу этого внутреннего союза собственного «я» с тем, что привлекало его как высшее проявление всех прекрасных возможностей и необычностей всего мира. Но это чувство — только оборотная психическая сторона того физиологического процесса, при котором человеку фактически удается возвыситься над самим собой, в котором он себя ощущает самым полным образом и добивается наибольшего успеха: в любовной страсти он соединяется с другим не для того, чтобы отречься от самого себя, а для того, чтобы еще раз превзойти самого себя — чтобы продолжиться в новом человеке — в своем ребенке.

Итак, эротические отношения — это промежуточная форма между отдельным существом, эгоистом, и социально чувствующим существом.

В действительности эротическое чувство само по себе является таким же своеобразным миром, как и все социально окрашенные чувства или чувства отдельного эгоистического человека; эротическое чувство проходит все ступени: от самых примитивных до сложнейших в своей собственной сфере.

Понятно, почему такое по сути противоречивое своеобразие, как своеобразие любовных ощущений, оценивается обыкновенно как зыбкое; почему это своеобразие лишь в незначительной степени считается эгоистичным и переоценивается скорее как альтруистское. Это второе противоречие, из которого оно совершенно очевидно и полностью состоит. Тут физические способы выражения смешиваются с духовными и, несмотря на противоречивость, все же уживаются. Мы привыкли отличать наши самые сильные физические потребности и инстинкты от наших духовных исканий, но мы также знаем и то, как тесно они связаны между собой и как непременно они сопровождают друг друга; таким образом физические процессы не выступают с такой требовательностью, чтобы постоянно притягивать к себе наше внимание и чтобы через нас самих себя осознавать. Эротическое чувство наполняет нас как никакое другое, насыщая всю душу иллюзиями и идеализациями духовного рода, и толкает нас при этом жестоко, без малейших поблажек на жертву такого возбуждения — на тело. Мы не можем его больше игнорировать, мы не можем больше от него отворачиваться: при каждом откровенном взгляде на сущность эротики мы словно содействуем древнему изначальному спектаклю процессу рождения психического в своем полном великолепии из огромной, всеохватывающей утробы-матери — физического.

Но здесь мы связываем понятия «физическое» и «духовное» как отдельные представления, точно так же, как невольно пытаемся это сделать и с понятиями «эгоистическое» и «альтруистическое», чтобы по возможности целостно понять феномен любви и выразить это единым представлением.

Отсюда — странный дуализм во мнениях об эротическом, и отсюда изображение эротического, исходящее из двух совершенно противоположных сторон.

Резкости этих контрастов способствует еще одно обстоятельство. Наша половая жизнь — точно так же как и все остальное — физически в нас локализована и отдельна от прочих функций. Половая жизнь воздействует централизованно и так же обширно, как деятельность головного мозга, но отличие ее в том, что при этом она выступает на передний план намного грубее и выразительнее.

Да, «темное» чувство этого феномена любви может само прийти к влюбленным, и, возможно, это явится одной из самых сильных причин того глубокого инстинктивного стыда, который будут испытывать совершенно юные непорочные люди по отношению к своей физической связи. Этот первоначальный стыд не всегда восходит только к недостаточному опыту, а возникает спонтанно: они считали и ощущали любовь как целостность, всей их взволнованной сущности, и этот переход к специальному физическому процессу, к процессу, на который падает ударение, сбивает с толку: это походит на то, как ни парадоксально это звучит, как если бы между ними двоими присутствовал еще и третий. И это вызывает такое ощущение, будто они сблизились преждевременно, в безусловном расточительстве своей духовной общности.

Тем не менее это сближение пробуждает в человеке пьянящее, ликующее взаимодействие продуктивных сил его тела с наивысшим духовным подъемом. И хотя нашему сознанию наша же собственная телесность знакома довольно плохо и еще меньше подлежит контролю тот мир, с которым мы должны вступить в соединение, став единой сущностью — неожиданно возникает такая остроощущаемая иннервация между ними, что все желания вспыхивают в одночасье — разом и одновременно.

Справедливо утверждение: всякая любовь — счастье, даже несчастливая. Справедливость этого выражения можно признать полностью, без всякой сентиментальности: понимая это как счастье любви в самом себе, которая в присущем ей праздничном волнении будто бы зажигает сто тысяч ярких свечей в затаенных уголках нашего существования, чей блеск яркими лучами озаряет всех нас изнутри. Потому люди с истинной душевной силой и глубиной знают о любви еще до того, как полюбили, — подобно Эмилии Бронте.

В эротическом опыте реальной жизни любовь и обладание другим человеком прибавляют к этому глубинному опыту особый вид счастья, счастья как бы удвоенного — подобно эффекту эха. Удивление и радость от того, что вещи изнутри откликаются на наш возглас ликования."

 Ален де Боттон в статье "Почему вы вступите в брак не с тем человеком" (de Botton, 2016) пишет:

"Мы вступаем в брак, чтобы приятное чувство не ушло. Мы воображаем, что брак поможет нам законсервировать ту радость, которую мы почувствовали, когда мысль сделать предложение впервые нас посетила. Может, мы были в Венеции, в лагуне, на катере, вечернее солнце искрилось на воде, мы болтали о тех аспектах наших душ, которые, казалось, никто раньше не замечал, и скоро нас ждал ужин - ризотто у уютном месте. Мы вступили в брак, чтобы эти ощущения не уходили, но обнаружили, что нет прочной связимежду этими чувствами и институтом брака. В самом деле, брак определенно стремится вывести нас в совершенно иную, скорее административно-хозяйственную плоскость, развертывающуюся пригородном доме, куда долго добираться, где сводящие с ума дети убивают страсть, как только появляются на свет. Единственный общий ингредиент - это партнер. И этот ингредиент может не подходить для консервации. Хорошая новость заключается в том, что не имеет значения, если мы обнаруживаем, что вступили в брак не с тем человеком. Мы не должны бросать его или ее, но лишь базовую романтическую идею, на которой последние 250 лет основано западное понимание брака: что есть совершенное существо, которое способно удовлетворять все наши нужды и утолять каждое наше желание. Нам нужно сменить романтическое представление трагическим (а местами - комедийным) осознанием того, что каждый человек может расстраивать, злить, раздражать, бесить и разочаровывать нас - и мы (без всякого злого умысла) будем такими же для него". 

Мэри Морган в своей книге "Парное состояние сознание. Психоанализ пар и модель института "Тавистокские взаимоотношения" так комментирует вышесказанное:

"Это романтическое представление, как выражается де Боттон, находится глубоко в нашей психике. Составлять часть взрослой пары - это первая возможность с того времени, когда ты был частью диады ребенок - мать, вновь найти ту особую близость. Может существовать желание воссоздать эксклюзивные, магические отношения, в которых удовлетворены все нужды: по крайней мере временно, пока мы не столкнулись вынужденно с реальностью в большей мере и со внешним миром, в том числе взрослым партнером матери. Даже если все было совсем не так, человек может жаждать еще больше, чтобы стало так, когда находит "совершенно другого". Эти чувства обычно бессознательны, но зачастую имеются их внешние осознанные проявления касательно другого, удовлетворяющего все наши нужды, совершенной гармонии, согласия, о ком-то, кто поборет наше несчастье. Культурные проявления этой фантазии во множестве аспектов видны в медиа, которые поддерживают эту идею совершенных отношений. 

В некоторых парах люди сообщают, что никогда не были по-настоящему влюблены друг в друга, но многие все же считают, что были, и некоторые говорят, что остаются влюбленными на протяжении всех своих отношений. Зачастую пары описывают переход от состояния влюбленности к любви другого типа, которую иногда называют более глубокой и прочной. Она все еще может включать в себя некоторые аспекты влюбленности. Но как бы пары это не описывали, обычно существует переход к чему-то более основанному на реальности, где другой немного освобожден от осознанных фантазий партнера, и ему позволено быть больше самим собой. Однако это не всегда легкий процесс, поскольку он все же включает в себя утрату и разочарование, и обнаружение, кем на самом деле является другой, может преподносить сюрпризы: некоторые становятся для пары проблемой, а некоторые приносят глубокое удовлетворение".

О трудностях непонимания

Одна из трудностей непонимания людей друг друга состоит в полисемантичности слов - множестве значений у одного и того же слова. Так, одно слово у каждого человека нагружается собственным контекстом. Слово "любовь" у одного может означать лишь влюбленность, у другого - то, что ему нравится кто-то или что-то и т.д.
Вот что пишет по этому поводу Мэри Морган в своей книге "Парное состояние сознания. Психоанализ пар и модель института" Тавистокские взаимоотношения": "Слова лишь приблизительно выражают то, что мы пытаемся передать, так что в этом смысле они всегда - недопонимание. Слово, которое один партнер использует для описания той или иной вещи, в представлении другого означает для него нечто другое. В более здоровых отношениях люди это принимают. Они, наверное, даже не думают об этом, они более-менее понимают друг друга, а если чувмтвуют, что чего-то не понимают или понимают недостаточно точно, то стараются достичь лучшего понимания. Иногда они ради этого ссорятся, а потом немного корректируют позиции и лучше что-то осознают. Но в более нарушенных отношениях это различие в понимании может стать преследованием и источником сильного конфликта, когда один партнер пытается положить другого на лопатки или настаивает, что именно то значение, которое отстаивает он - настоящее".

 О меланхолии и депрессии

Вот как описывает состояние меланхолии и депрессии Юлия Кристева в своей книге "Черное солнце. Депрессия и меланхолия" в главе Психоанализ как антидепрессант:

"Писать о меланхолии для тех, кого меланхолия опустошает, имеет смысл, только если это идет от самой меланхолии. Я пытаюсь сказать вам о бездонной печали, той несообщаемой боли, которая порой поглощает нас — и зачастую на длительное время, — заставляя потерять вкус к любой речи, любому действию, вкус к самой жизни. Это отчаяние — не отвращение, которое предполагало бы, что я остаюсь способной к желанию и творению, пусть и негативным, но, несомненно, существующим. В депрессии, когда само мое существование готово рухнуть, его бессмыслица не трагична — она представляется мне очевидной, оглушающей и неизбежной.

Откуда поднимается это черное солнце? Из какой безумной галактики его тяжелые невидимые лучи доходят до меня, пригвождая к земле, к постели, обрекая на немоту и отказ?

Только что полученная мною травма — например, любовная или профессиональная неудача, какие-то горе или печаль, затрагивающие мои отношения с близкими, — все это часто оказывается лишь легко определимым спусковым крючком моего отчаяния. Предательство, смертельная болезнь, несчастный случай или увечье, внезапно отрывающие меня от той категории нормальных людей, которая представлялась мне нормальной, или же обрушивающиеся с тем же самым эффектом на дорогое мне существо, или наконец — что еще?.. Бесконечен список несчастий, гнетущих нас изо дня в день… Все это внезапно наделяет меня другой жизнью. Жизнью, жить которой нельзя, жизнью, нагруженной ежедневными заботами, проглоченными или пролитыми слезами, неразделенным отчаянием — порой жгучим, но иногда бесцветным и пустым...

...Я живу живым мертвецом, оторванным, кровоточащим, обращенным в труп куском плоти, в замедленном ритме или в промежутке, в стертом или раздутом времени, поглощенном болью… 

...Печальная чувственность, мрачное опьянение образуют заурядный фон, на котором подчас вырисовываются наши идеалы или наши эйфории, когда им не случается быть тем неуловимым прояснением, которое разрывает любовный гипноз, притягивающий двух людей друг к другу. Осознавая, что мы обречены терять своих возлюбленных, еще больше мы, возможно, опечалены тем, что замечаем в возлюбленном тень любимого и давно потерянного объекта. Депрессия — это скрытое лицо Нарцисса, то, что увлечет его к смерти и которое неведомо ему в тот момент, когда он любуется собой в отражении. Разговор о депрессии снова заведет нас в топкую страну нарциссического мифа..."

О фантазиях партнеров в паре друг о друге и взаимоотношениях

Вот что пишет Мэри Морган в своей книге "Парное состояние сознания. Психоанализ пар и модель института "Тавистокские взаимоотношения" 

"У пар имеется множество идей о том, что такое взаимоотношения или чем они должны быть. Это важная область в парной терапии, поскольку эти допущения, фантазии и бессознательные  убеждения в некотором смысле управляют отношениями. Если они должным образом не вносятся в сознание и не обдумываются, то могут вести к ощущению бесконечного конфликта, который человеку кажется оправданным, а его партнеру - иррациональным и несправедливым. Эти идеи варьируют от открытых допущений до глубоко бессознательных убеждений. Осознанные допущения часто необходимо более открыто рассматривать и обдумывать. Может оказаться, что каждый партнер думает, что это общие взгляды, и обнаруживает, что они таковыми не являются. Сюда я включаю такие представления, как: идея партнеров, что они должны всегда кметь понимать друг друга, им все должно друг в друге нравиться, они должны всегда находить друг друга сексуально привлекательными, никогда не должны ненавидеть друг друга, ссориться, должны выступать единым фронтом. Хотя, размышляя рационально, партнеры могут отрицать, что у них есть такие фантазии, фактически зачастую они находятся в их власти больше, чем это осознают. Иногда имеются фантазии, больше похожие на то, что Фрейд называл дневными грезами, которые не проверяются реальностью и позднее вытесняются (Freud, 1911). У партнеров часто имеются бессознательные фантазии, что другой партнер вот такой или должен быть таким в смысле внешнего вида, характеристик, поведения; или фантазии о том, что они должны ожидаемым образом относиться к себе, быть счастливыми, общительными, заботливыми, нетребовательными и так далее, и если другой этому не соответствует, то возникает разочарование и даже обида".

Что является маркером благополучия в семье? Об этом пишет Вирджиния Сатир в книге "Как строить себя и свою семью":

"Хорошо ли вам живется сейчас в вашей семье? В тех семьях, с которыми мне приходилось работать, этот вопрос практически никогда не поднимался. Живя вместе, люди полагают само собой разумеющимся, что все довольны. Если в семье нет явного кон­фликта, принято считать, что все удовлетворены сложившейся ситуацией. Я думаю, что многие из членов семьи даже не осмели­ваются задать себе этот вопрос. Они мирятся с жизнью, которая кажется им более или менее удачной, и не предполагают, что семейную ситуацию можно вообще как-то изменить.

Чувствуете ли вы, что живете с друзьями, с людьми, которые вам нравятся, которых вы уважаете, с людьми, которые уважают и любят вас? Этот вопрос обычно вызывает недоумение: «Хм... Я никогда не задумывался над этим, это ведь моя собственная семья» — как будто члены семьи чем-то отличаются от всех остальных людей!

А быть членом вашей семьи — это интересно и приятно? Дей­ствительно, существует много семей, члены которых считают, что жизнь в их доме приятнее и интереснее, чем где-либо еще. Но мно­гие люди долгие годы, день за днем живут в семьях, которые им неприятны. Такие люди воспринимают свою семью как поле боя или непосильное, тяжелое бремя.

Если вы ответите «Да» на все три вопроса, то я уверена, что вашу семью можно назвать зрелой и гармоничной. Если вы отве­тили «Нет» или «Не всегда», вы скорее всего живете в семье, в которой есть определенные трудности и проблемы. Это не озна­чает, что ваша семья плохая. Это говорит лишь о том, что члены вашей семьи не очень счастливы и не научились по-настоящему любить и ценить друг друга".

В своей книге  «Мысли о проблемах любви» Лу Андреас-Саломе указывает на  опасность «притирки» живущих вместе (в браке или в паре) друг к другу:

«Наибольшая опасность кроется не в том безрассудном ослеплении любовной страсти, когда человек в другом хочет увидеть больше, чем есть на самом деле: опасней, если вместо этого он попытается наоборот — представить свою собственную сущность искусственно, «по образу и подобию» другого. Только тот, кто полностью остается самим собой, может рассчитывать на долгую любовь, потому что только во всей полноте своей жизни он может символизировать для другого жизнь, только он может восприниматься ею как сила. Ничего поэтому так не искажает любви, как боязливая приспособляемость и притирка друг к другу, и та целая система бесконечных взаимных уступок, которые хорошо выносят только те люди, которые вынуждены держаться друг друга лишь по практическим соображениям неличностной природы, и должны эту необходимость по возможности рационально признать. Но чем больше и глубже два человека раскрыты, тем худшие последствия эта притирка имеет: один любимый человек «прививается» к другому, это позволяет одному паразитировать за счет другого, вместо того, чтобы каждый глубоко пустил широкие корни в собственный богатый мир, чтобы сделать это миром и для другого. В этом причина такого своеобразного и все же отнюдь не редкого явления, когда после продолжительной и по видимости счастливой жизни смерть разделяет пару, и — оставшаяся в живых «половина» неожиданно начинает расцветать по-новому. Иногда женщины, которые были для своих спутников слишком преданными, полностью сокращенными до «половины», узнают став печалящимися вдовами, к своему собственному удивлению, чудесный поздний расцвет своей подавленной, почти уже позабытой собственной сущности.

На деле быть «половинами» всегда плохо для обеих сторон и всегда бывает тесно в их «жилище», если они к тому же еще «притерлись» друг к другу: хотя они говорят теперь «мы» вместо «я», но «мы» уже не имеет никакой ценности, когда захвачено «я», — и это относится не только к духовно бедным личностям, но свойственно и для личностей с богатым внутренним миром, где один у другого наивно отнимает его содержание, присваивает и пытается жить сам, и для этого прячет внутрь свое собственное, до тех пор, пока они не разлучатся. Теперь они, может быть, были бы друг для друга по-братски родными, если бы они не любили друг друга — с воспоминаниями и страстными желаниями — были бы, если бы только по ошибке из привлекательной, плодотворной новизны — которой они были друг для друга — они не стали бы смертельной банальностью друг для друга».

О потерях

В своей книге «Путь слез» аргентинский психоаналитик Хорхе Букай пишет о том, что всю нашу жизнь неизбежно сопровождают потери. Вот что он пишет:

«Эти потери составляют часть нашей жизни, это универсальные и неизбежные константы. Мы называем их необходимыми потерями, потому что с их помощью мы растем.

На самом деле мы являемся тем, что мы есть, благодаря всему утраченному и тому, каким образом вели себя перед лицом этих потерь».

Он ссылается на слова психоаналитика Джудит Виорст, которая говорит, что потери сопровождают нас всю жизнь, что они необходимы и, это не только потери близких в результате смерти, материальных проблем, а также при утрате части нас самих. Это то, когда мы должны столкнуться лицом к лицу с неизбежным осознанием неизбежности принятия и благотворного знания следующего:

« - что как сильно ни любила бы нас наша мать, она покинет нас, а мы покинем ее;

- что любовь наших родителей никогда не будет предназначаться исключительно для нас;

-  что то, что наносит нам раны, не всегда может быть устранено с помощью поцелуев;

- что мы должны принять любовь, смешанную с ненавистью, и добро со злом;

- что твой отец (или мать) вступили в брак не с тобой, и к тому же ты никогда не сможешь стать таким, каким хотела бы видеть твоя семья (более того, возможно, они даже совершенно не одобрят человека, выбранного тобой, чтобы заменить их в своем сердце);

- что некоторые из наших возможностей ограничены нашей анатомией;

- что всем человеческим отношениям присущи изъяны и конфликты;

- что желания любимых нами людей не всегда совпадают, а иногда даже несовместимы с нашими;

- что независимо от того, насколько мы ловки и бдительны, мы тоже порой проигрываем…

- что наше пребывание в этом мире неумолимо преходяще».

О женственности

Вот что пишет о женственности английский психоаналитик Джоан Ривьер в своей статье "Женственность как маскарад" (перевод Л.П. Куценко)

"Кажется, что каждое направление, в котором развивался психоанализ, вызывало интерес Эрнста Джонса, и теперь, после нескольких лет изучения,  этот интерес превратился в  исследование сексуальной жизни женщин и мы находим, что его вклад в эту область является одним из самых важных. Как всегда, он ярко освещает свой материал, с его особым даром поясняя знания, которыми мы уже располагаем, и добавляя к ним свои новые наблюдения.

В своей работе ” Ранее развитие женской сексуальности” он делает набросок схемы типов женского развития, которые он вначале разделяет на гомосексуальный и гетеросексуальный, подразделяя в дальнейшем гомосексуальный тип на две подгруппы. Он признает достаточно приблизительную схематическую природу своей классификации и говорит о том, что существует определенное количество промежуточных типов.  Именно о таком одном из промежуточных типов я намерена говорить сегодня. В повседневной жизни можно часто встретить тех, кто будучи гетеросексуальным в своем развитии, ясно демонстрируют черты противоположного пола. Как правило, это объясняется бисексуальностью, заложенной в каждом из нас; и анализ показал, что то, что проявляется как гомосексуальные или гетеросексуальные характерные особенности или сексуальные манифестации, является  конечным результатом взаимодействия конфликтов и не обязательно свидетельством радикальной или фундаментальной тенденции. Разница между гомосексуальным и гетеросексуальным развитием является результатом различий в степени тревоги, которая оказывает соответствующее влияние на развитие. Ференци отмечал подобные реакции в поведении (“Нозология мужской гомосексуальности”), а именно то, что гомосексуальные мужчины преувеличивали свою гетеросексуальность как “защиту” против гомосексуальности. Я попробую показать, что женщины, которые стремятся к маскулинности могут надевать маску женственности, чтобы предотвратить тревогу и возмездие, которых опасаются со стороны мужчин. 

Я имела дело с особенным типом женщины, занимавшейся интеллектуальным трудом. Еще не так давно женщины, имеющие интеллектуальный род занятий, ассоциировались исключительно с откровенно мужеподобным типом, и которые, в определенных случаях, не скрывали своего желания быть мужчиной. Теперь времена изменились. Прежде всего изменились женщины и их профессиональная деятельность, и сложно сказать, являются ли они скорее женственными, чем мужеподобными в своем стиле жизни и характере. В университетской жизни, в науке и бизнесе постоянно встречаются женщины, которые отвечают всем критериям женственности. Они превосходные жены и матери, успешные деловые женщины; они ведут активную социальную и культурную жизнь; они не испытывают недостатка в женских интересах, что например выражается в том, как они выглядят, при необходимости они могут найти время, чтобы выступить в роли преданной и бескорыстной матери для широкого круга родственников и друзей. В то же время, они выполняют свои профессиональные обязанности как минимум так же хорошо, как и среднестатистический мужчина.

Некоторое время назад, проводя анализ женщины подобного типа, я натолкнулась на интересные открытия. Она подходила под описание выше практически по всем пунктам; ее прекрасные нежные отношения с мужем включали так же частую интимную близость и сексуальное удовольствие; она гордилось собой как хозяйкой. Она всегда была успешной в профессии. У нее была высокая степень адаптации к реальности и ей удавалось завязывать и поддерживать хорошие отношения практически со всеми, с кем она встречалась.

Тем не менее некоторые реакции указывали на то, что ее стабильность была не такой безупречной, как казалось; одна из таких реакций и проиллюстрирует эту тему. Она была американкой, занятой в сфере пропаганды, ее работа преимущественно заключалась в выступлениях и написании текстов. Всю ее жизнь после публичных мероприятий, как например выступление перед аудиторией, ее сопровождала определенная доля тревоги, иногда невыносимой. Несмотря на абсолютный успех и способности, как интеллектуальные так и практические, а также ее способность управлять аудиторией, вести дискуссии и т.п., она переживала возбуждение и испытывала тревогу в последующую ночь после такого мероприятия, это состояние сопровождалось предчувствиями, что она сделала нечто несоответствующее, неуместное и нуждалась в утешении. При каждом таком случае эта потребность в утешении и поддержке заставляла ее искать  внимания или лестного отзыва от мужчины или мужчин, задействованных в мероприятии или ключевых фигур; и вскоре стало очевидно, что мужчины, которых она выбирала для этой цели, всегда были однозначно отцовскими фигурами, хотя и не теми, чье суждение о ее выступлении могло бы действительно много значить.  Можно было выделить два вида поддержки, которую она искала у отцовских фигур: первый – это прямая поддержка в виде комплимента ее выступлению; второй, и более важный, непрямая поддержка, имеющая природу сексуального внимания со стороны этих мужчин. Иными словами, анализ ее поведения после выступления показал, что посредством более или менее завуалированного флирта и кокетства она стремилась добиться ухаживаний (сексуального интереса) со стороны определенного типа мужчин. Такое поведение, следовавшее сразу за выступлением, абсолютно не соответствовало ее в высшей степени обезличенному и адекватному поведению во время выступления и было проблемой.

Анализ показал, что ее соперничество с матерью в эдипальной ситуации было особенно острым и не смогло удовлетворительно разрешиться. Но помимо конфликта с матерью, налицо было сильное соперничество с отцом. Ее интеллектуальная работа, заключавшаяся в выступлениях и написании текстов, основывалась на очевидной идентификации с ее отцом, который сначала занимался литературной деятельностью, а затем ушел в политику. Ее подростковый период был отмечен сознательным бунтом против отца, с соперничеством и презрением к нему. В процессе анализа часто вскрывались сны и фантазии такой природы как кастрирование мужа. У нее было вполне сознательное чувство соперничества и притязания на превосходство над многими из таких отцовских фигур, но чье расположение она пыталась снискать после своих  выступлений. Она сильно негодовала по поводу любого предположения, что она была им не ровня, и (оставаясь сама) отклонила бы идею о том, чтобы быть предметом их оценки или критики. И в этом она вполне соответствовала одному из предложенных Эрнстом Джонсом типов, а именно первому: гомосексуальных женщин, которые не интересуются другими женщинами, но желают признания их маскулинности со стороны мужчин и претендуют на то, чтобы быть тождественными мужчинам или иными словами попросту быть мужчинами. Тем не менее ее негодование не выражалось открыто, на публике она признавала свою женственность.

Анализ обнаружил, что объяснение ее кокетства, о котором у нее самой имелось достаточно смутное представление, пока это не открылось в анализе, было следующим: это была бессознательная попытка справиться с тревогой, которая возникала по поводу ожидаемой ею расправы со стороны отцовских фигур после ее выступления. Публичная демонстрация ее интеллектуального потенциала, которая сама по себе была успешной, означала демонстрацию обладания отцовским пенисом, после его кастрации. После этого она была охвачена невероятным ужасом, что со стороны отца последует возмездие. Очевидно, это был шаг к тому, чтобы успокоить мстителя, предлагая ему себя в качестве сексуального объекта.  Эта фантазия, которая затем появилась, была типична для ее детства и юности, которые она провела в южных штатах: если бы на нее напал негр [примечание переводчика: в оригинальном тексте используется именно это слово, которое считалось политкорректным до 50 гг ХХ века], она бы сделала так, чтобы он ее поцеловал и занялся бы с ней сексом (но только при условии, что затем она потребует правосудия). Но был еще один определяющий фактор такого навязчивого поведения. Во сне, который был близок к ее детской фантазии, она подвергалась насилию, будучи в доме одна: зашел негр и застал ее стирающей белье, с закатанными вверх рукавами, обнажающими ее руки. Она сопротивлялась ему, со скрытым намерением привлечь его сексуально, ему безумно понравились ее руки и он начал ласкать их и ее грудь. Значением этого сна было то, что она убила отца и мать и получила все в свое пользование (одна в доме), опасалась возмездия за это с их стороны (ожидала выстрелов через окно) и защищала себя посредством того, что брала на себя низкую роль (стирала белье), а также посредством того, что стирала грязь и пот, вину и кровь, все что она получила посредством содеянного, и пряталась под маску кастрированной женщины. Под этой маской мужчина не видел украденной собственности, за которую могло бы свершиться возмездие, и более того, находил ее привлекательной как объект любви. Таким образом, целью навязчивого поведения было главным образом не получение утешения (поддержки) посредством того, что она вызывала дружеские чувства у мужчин, а маскировка под обликом невинности и наивности. Это была компульсивная инверсия ее интеллектуальной деятельности; вместе они сформировали двунаправленный  обсессивный акт, как и ее жизнь, состоявшая из традиционно более мужской и традиционно более женской деятельности.

Ранее она видела другие сны о людях, которые надевали маски на лица, чтобы предотвратить катастрофу. Один из этих снов был о высокой башне, которая стояла на холме и была опрокинута, она упала вниз на жителей деревни, расположенной у подножья холма, но люди надели маски и избежали опасности.

Женственность, таким образом, может рассматриваться и носиться как маска, и для того, чтобы скрыть обладание мужественностью, и для того, чтобы избежать ожидаемой расправы, если это обладание будет обнаружено – как в случае с вором, который выворачивает карманы и настаивает на осмотре содержимого, чтобы доказать отсутствие украденных вещей.  Читатели могут сейчас задать вопрос, как я различаю женственность или же где я провожу линию между настоящей женственностью и маскарадом. Мое предположение состоит в том, что никакой разницы нет: в основе или на поверхности это одно и то же.  Женственность была в этой женщине, и можно даже сказать, что она есть у абсолютно гомосексуальной женщины, но из-за ее конфликтов женственность  не получила свое основное развитие и использовалась больше как средство для избегания тревоги, чем основной способ получения сексуального удовольствия."

кто яВ своей книге «Наука быть живым» Джеймс Бьюдженталь задает такие простые и одновременно сложные вопросы:

«Кто я или что я? В своем последнем основании? Помимо званий, ролей, степеней и всех этих этикеток, наклеенных на меня? Помимо занятий и отношений, даже имени и личной истории? Кто я? Что я?

Самый главный урок, которому меня научила жизнь, таков: сущность моего бытия состоит в субъективном осознании, представляющем собой непрерывный процесс. Окончательно я не могу отождествить себя ни с какой-либо материей (например, с моим телом), ни с чем-либо, что я произвожу (моими словами на этих страницах), ни с каким-либо из моих свойств (мой интерес к другим), ни с моим прошлым, ни с моими планами на будущее, ни с моими сиюминутными мыслями, ни с какой-либо иной вещью. Короче говоря, я — не вещь, ничто. Я — исключительно процесс моего бытия — например, процесс написания этих слов, — но я не содержание слов или идей, которые они выражают. Я — тот, кто осознает процесс письма, выбирает способы выражения мыслей, надеется на понимание, наслаждается возникновением мыслей и образов своих переживаний. Этого понимания трудно достичь, потому что почти всегда нас учат по-другому осознавать себя. Нас учат воспринимать свою личность через образование, отношения с окружающими, профессию, список наших достижений, через объективные вещи. Таким образом мы можем надеяться стать кем-то или достичь чего-то. Но иногда случаются сильные поворотные переживания, когда, наконец, мы освобождаемся от всех этих объективаций и открываем свободу, которая является нашей глубочайшей природой. Тогда мы чувствуем, как можно по-настоящему быть живым; тогда мы ощущаем различные возможности, которые были открыты перед нами, но которыми мы не решались до этого воспользоваться. Тогда биение жизни становится мощным и сильным.»

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

В своей книге «Шизоидные явления, объектные отношения и самость» Гарри Гантрип так описывает некоторые состояния людей:

«…жалобы на чувство отрезанности, запертости, не-соприкасаемости, отчужденности или необычности, когда вещи не находятся в фокусе внимания или кажутся нереальными, когда нет чувства единения с другими людьми, или на жизненную опустошенность, с падением интереса, когда все кажется тщетным и бессмысленным, все они различным образом описывают данное состояние психики. Пациенты обычно называют его «депрессией», но оно лишено тяжелого, мрачного внутреннего чувства скорби, гнева и вины, которые нетрудно различить в классической депрессии. Депрессия, в действительности, чаще направлена вовне и связана с невозможностью выразить свой гнев по поводу внешних объектов. Вышеописанные состояния скорее представляют собой «шизоидные состояния». Они явно интровертированы. Депрессия связана с объектами. Шизоидная личность отказалась от объектов, хотя все еще нуждается в них.

Внешние связи, по всей видимости, опустошаются массивным отводом реальной либидинальной самости, нашего либидинального интереса, от внешнего мира. Эффективная психическая деятельность исчезает в скрытом внутреннем мире; сознательное эго пациента лишается витального чувства и действия, и становится как бы нереальным. Вы можете улавливать проблески интенсивной деятельности, совершающейся во внутреннем мире, через сновидения и фантазии, однако сознательное эго пациента просто сообщает об этих явлениях, как если бы оно было нейтральным наблюдателем, лично не вовлеченным в эту внутреннюю драму. Отношение к внешнему миру точно такое же: невовлеченность и отчужденное наблюдение без какого-либо чувства, как если бы газетный репортер описывал событие, которое ему лично неинтересно и вызывает скуку. Такая деятельность может казаться механической. Когда развивается шизоидное состояние, сознательное эго, по-видимому, находится в состоянии бесчувствия между двумя мирами, внутренним и внешним, и не имеет каких-либо реальных взаимоотношений ни с одним из них. Оно диктует эмоциональное бездействие на основании собственной невовлеченности в эффективную деятельность.

Эти шизоидные состояния могут чередоваться с депрессией и временами с ней смешиваться, так что проявляются как шизоидные, так и депрессивные признаки. Они бывают разных степеней интенсивности, варьируя от скоропреходящих настроений во время сессии до состояний, которые продолжаются в течение длительного периода времени, что демонстрирует специфические шизоидные черты»